Когда в 1959 году Никита Хрущев вернулся из Америки, он распорядился открыть музей современного искусства. Меня вызвал Демичев, «руководивший» тогда культурой, и сказал: «Хотим музей современного искусства».

Почему обратились ко мне? Я в то время был главным художником Института истории и этнографии Академии наук СССР, открыл отдел этнографии Грузии в Музее человека в Париже, где имел опыт создания музейной выставки «Человек и природа» с концепцией исследования истоков авангарда. Там были рисунки на камне, кресты и другие предметы из археологических раскопок в Грузии.

Я ответил Демичеву: «Вы можете поменять идеологию?». Музею современного искусства нужны художники, которых выбросили из страны после революции. Назвал ему фамилии: Фальк, Малевич, Шагал, Бурлюк. Демичев понял, что музея не будет — рано.
Сейчас другая эпоха — эпоха творческих и инициативных людей, свободного мышления.

Открытие экспозиции Музея современного искусства в Москве — это только начало, и оно имеет продолжение. Филиалы музея готовятся к открытию в Санкт-Петербурге и Тбилиси, будут и в других городах.

Сначала о том, как я пришел к мысли о музее. Я в юности всегда удивлялся, что в СССР нигде — ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Тбилиси, ни в Прибалтике — нет музея современного искусства. Я помню все те работы, которые видел близко, когда молодым бегал в Пушкинский музей, в Эрмитаж. А русского авангарда, русской современности практически не было. Я учился в грузинской Академии художеств. У меня были очень хорошие педагоги — те художники, которые вернулись из Америки, из Франции, учились и общались с Леже, Шагалом, Пикассо и другими. Был такой закон: когда наши художники возвращались из-за границы, они не имели права жить в столицах. Им дали право жить в Грузии. Для нас это было счастье. Современное, свободное мышление уже тогда закладывалось в нас. Следующий важный для меня период — когда я попал в мастерскую Пикассо в 1964-1968 годах; там я часто общался с Шагалом. Так что все не случайно.
После того как меня выбрали президентом Российской Академии художеств, я почувствовал большую ответственность и взял на себя создание Московского музея современного искусства.

Музей — это не только здание и не просто коллекция, которую соберешь и будешь показывать. Это можно и в галерее сделать. Каждый музей имеет свою уникальную философию. Когда я ездил за границу, там я в музеях изучал все — структуру, специфику, чтобы понять, как нужно все устроить именно для наших зрителей. Вот, например, выставка дипломных работ выпускников Суриковского и Репинского институтов, которую я делал во Франции, — это был не случайный эксперимент. Это дало мне возможность понять, из каких элементов нужно создать музей.
Больше половины работ — моя собственность, которую я передал в фонд музея. А как иначе создашь музей? Я передал туда около двух тысяч работ. Я сейчас директор музея, у которого есть лицензия, официальный статус — Московский музей современного искусства. Я буду очень стараться, чтобы в музее современного искусства были те вещи, которые просто так зритель не может увидеть. Чтобы зрители увидели те произведения, на которые они обычно смотрят, но не видят. Я не случайно не стал делать, как принято: экспозицию по времени, направлениям и т. д. Основной принцип экспозиции такой: если это авангардная по сути вещь и ее качество музейное, она должна быть в этом музее. Как художник я вижу, почему работы тех или иных мастеров можно поместить рядом. Рядом с Бурлюком — Нестерову или Назаренко, или другого достойного.

На входе в музей современного искусства маленькими рельефами изображено развитие искусства. Чтобы мы не забыли: искусство — это одно целое, но каждая эпоха создает свой почерк, у каждого свое, другое мышление. Поэтому вход, который я там сделал, — это отдельно стоящая скульптура, близкая к стене, почти примыкающая к фасаду, но все же отдельная. У меня запланированы изменения входа: в какой-то период он будет, например, из хрусталя. Будет и другой, как я мыслю, из разных материалов. Это вход в широком смысле. Современное авангардное мышление от входа начинается.

Экспозиция будет меняться. Я хочу сделать экспозиции «Этнография и современность», «Этнография и авангард». Этнография — это то, что ни меньшевики, ни большевики не любили. Это не мышление арт-критика, это описание факта, который ты не можешь обойти. Художник должен крепко рисовать, а потом развивать индивидуальность. И Пикассо, и Малевич, и Кандинский — они все прекрасно рисовали, прошли академическую школу. Я буду показывать вместе и автопортрет Малевича, и «Черный квадрат», чтобы многие не думали, что Малевич — это только «Черный квадрат». Малевич это сделал потому, что закончилось искусство той эпохи. Многие закончили так, потому что они не могли быть рабами — думать одно, делать другое. И потому те, кто были настоящими, эмигрировали, а кто ненастоящие — они перестроились, продали себя, а сейчас — пустые мастерские, пустые музеи.

Я очень хотел, чтобы в создании этого музея участвовали все музеи России. Я всем предложил: у кого есть коллекции, вот здание — участвуйте. У кого есть претензии, что нет своего здания, — проявляйте инициативу. Сегодня другая эпоха, сейчас американский президент не думает о том, сделать в Сан-Франциско или в Нью-Йорке еще один современный музей или не сделать. Это частная инициатива, которой у нас семьдесят лет не было. Поэтому я не удивляюсь, когда вот эти осколки кричат: вот у нас есть произведения, но нет здания! Если работы достал, тогда и помещение надо достать.

Я на две недели закрывал музей, потому что сам не ожидал, что будет так много посетителей — пятьсот, шестьсот, восемьсот человек в день. У меня не был предусмотрен такой большой гардероб, поэтому для переделок пришлось музей закрыть. Да, и подвал оборудую, чтобы было как в Музее Пикассо. Там будут продаваться книги о современном искусстве — все, что в мире выходит. Я уже приобрел очень много литературы, целую библиотеку хочу сделать там же.

Я думаю, в Москве, в Санкт-Петербурге и вообще по России должно возникнуть много разных музеев, в том числе и современного искусства. Что это дает? Это дает разнообразие в искусстве. Вот эта философия приведет к тому, что будет очень разнообразное и очень богатое искусство в России. Я другой крайности не хочу: чтобы создали единственную школу и, как было семьдесят лет, все будет одинаково.
Если мы оборачиваемся назад и смотрим на искусство XX века, то, прежде всего, видим его цельность, а не разделение по «клеткам» искусствоведческого «зверинца», обитатели которого косятся друг на друга.

Ушли в небытие прежние противостояния художественных направлений, непримиримая борьба за свою, единственную, правду, против взглядов других. Сейчас очевидно, что бороться за будущие художественные достижения нужно всем вместе и действовать не ради какого-то направления или группы, а для развития единого российского искусства.

Зураб Церетели
Приводится в сокращении по книге: В. С. Турчин. XX век в зеркале коллекции Московского музея современного искусства. М.: 2003.